Я мечтал о Париже. Об этом светлом городе, который напоминал бы мне Грецию. Но я здесь, в бледном и огромном Нью-Йорке, я сижу у окна и смотрю сверху на улицу - сверху вниз. Ночью Нью-Йорк красивее. Когда белозубые чёрные парни проходят в искусственном призрачном свете, когда зажигаются вывески "ВАR" и "СОСА-СОLА", когда на Бродвее закипает ночная жизнь, когда блестящие кадиллаки выезжают из-за газонов, кажется, что ты сильней и независимее, воодушевлённей и совершенней. Тогда начинаешь понимать, что в Нью-Йорке аномалия ночи ещё призрачней, осязаемей, ещё исступлённей.
Греция всегда остаётся для меня страной солнца и простора. В Йью-Йорке присутствует и то, и другое. Природа вышла из города. Природа покинула этот мир. Наслаждайся, беснуйся, раскаивайся и существуй - всё без внешнего. Город вобрал в себя всё. Он может дать тебе всё, всё забрать и заставить жить только в нём и для него: Город воссоздал в себе новый мир, заключающий в себе весь большой Мир в миниатюре. Какой-то неральный, незакономерный, но постоянный мир, изобразивший собой модель Мира.
Я архитектор, и я растворился в бешеном ритме пространства. Множество форм, конструкций, решений. В этом море можно было утонуть. Кругом были неповторимые, непревзойдённые формы. Здания пересекались, перебивались и возносились, формы менялись, переплетались, переходили в плоскости и пространства. Дороги извивались и уходили, раскручива- лись и мелькали. Они говорили языком, непонятным непосвящённым, но богатым и разнообразным в архитектуре.
Я приехал сюда с моими проектами. Теперь эти проекты лежат у меня в столе. Я шёл мимо неприглядных строений, мимо облезлых кирпичных заборов и бедных кварталов и видел на их месте мои здания. Они поднимались, белые и светлые, обещая удобства и экономические выгоды. Но для меня не нашлось места как для архитектора.