— Ну её, Венеру, сказала Петрова, — Она толстая и без рук. Хочу как Стакашкина из шестого «А».

Ничего не скажешь — Стакашкина из шестого «А» — настоящая красавица, это всем известно. Но я часто слышал, как Петрова говорила, что ей лично Стакашкина не капельки не нравится. Что она воображала, кривляка и всё такое.

А тут, откуда ни возьмись, появилась сама Стакашкина. Румяная, синеглазая и ужасно красивая. Почему-то тоже в утёсовской шляпе, которая, впрочем, ей даже шла.

— Привет, Стакашкина, — сказал я, — Только тебя здесь не хватало.

— Сам ты Стакашкина. Что, не узнал? Нельзя ли зеркальце?

— Дело в шляпе, — замурлыкала Чьёйтова бабушка, — И дело в шляпе, и тело в шляпе. Зеркало в студию!

Тут я понял — это она Петрову так здорово превратила, потому что самой Петровой нигде не было. Перед Петровой-Стакашкиной возникло целое зеркальное трюмо. Трёхстворчатое.

— Ой! — пискнула она, — Это же не я, это Стакашкина!

— Это ты, — возразила Чьёйтова бабушка, — Ты — как Стакашкина. Заказ выполнен в точном соответствии с желанием клиента. С фирмы взятки гладки.

— Как же я, если глаза не мои! И нос не мой, и губы…А ресницы у меня лучше были, длиннее…А где моя родинка?

— Ну, знаешь, если б твои глаза, да нос, да родинку, то причём тут Стакашкина? Исполнено тютелька в тютельку. Слово не воробей…

— Я хотела, чтобы я, а не Стакашкина…Чтобы просто я, как Стакашкина, — всхлипнула Петрова-Стакашкина.

— Этого даже Чьёйтова бабушка не может, — сказала зеленоволосая. — Это за пределами невозможного, нонсенс. Каждое лицо имеет свою неповторимую индивидуальность. Фирма веников не вяжет.