— Дюжина равна тринадцати, чтоб мне провалиться!

Земля под нами заходила ходуном, так что мы сами едва устояли, и заорали, что ей верим, что дюжина, конечно же, равна двенадцати и чтоб она показала скорей своего Волка, если на то пошло, потому что нам некогда! Если он, конечно, в наморднике.

Но Волк оказался совсем нестрашным. Он лежал в прихожей на коврике, положив голову на лапы, и тяжко вздыхал, глядя в левый угол.

— Это он в Лес смотрит, — пояснила Бабушка, — Как наестся, так и смотрит, о свободе тоскует. Интеллигент! А не то он вас самих сожрёт — до Леса не доберётесь. Ладно, уж выручу вас на первых порах…

Тут Чьёйтова бабушка так классно свистнула в два пальца, что я обомлел. Так свистеть у нас во дворе умеет только Женька из третьего корпуса, да и то под настроение. На свист со двора прилетел большой чёрный ворон, сел Бабушке на плечо и прокаркал:

— Лес р-рубят — щепки летят! Чем дальше в лес — тем больше др-ров!

Голос у ворона был скрипучий и противный.

— Он что, говорящий?

— Разговорчивый, — сердито буркнула Бабушка, — Чересчур разговорчивый — надоел хуже горькой редьки. Это Ворон, Который Всегда Прав. Ужасно мудрый, знает все пословицы и поговорки на свете и всегда употребляет к месту. Волк его просто обожает.

— Кар-р! Бабушка надвое сказала! На чужой р-роток не накинешь платок! Пр-равда глаза колет!..

— Слыхали? Догадался, что я его не перевариваю. Ну ничего, Волк переварит. Носись тут с ними — один правду-матку режет, другой за свободу воет, и жрут оба в три горла. А мне мемуары надо писать.

— Ах, как бы я хотела их прочесть! — сказала Петрова. А Бабушка ответила, что это, к сожалению, невозможно, поскольку опубликовать их до её смерти нельзя, но так как она, по всей вероятности, никогда не умрёт, ей одной суждено знать, какие это потрясные мемуары.