- Здравствуй, Марья Афанасьевна, - поклонившись, говорит Михаил Михайлович.

- И пока наклоняет и поднимает голову - вндит, как на его голос Мария Афанасьевна радостно выбегает к порогу: похожая поначалу на девчонку-подростка, с острыми лопатками и двумя летящими следом светлыми косицами; потом - в самом женском цвету, с полугодовалой Ленкой, сладко впившейся в налитой смуглый шар груди; затем - уже немолодую, но все такую же быструю и бесшумную на ногу, в белых шерстяных носках; и, наконец, неподвижную, бессловесную, в которой жили, жалели его, мечущегося по комнате, одни только глаза ее. Вроде как горели, догорали, в темноте под ветром, синие свечи: огонек - то в одну сторону, то в другую - за каждым его шагом, за каждым движением - пока вдруг не замерли и не погасли. И пока мокрые ресницы, сами по себе уже подрожав, не упали, навсегда сомкнувшись, - так, что и глаз не понадобилось закрывать, как другим покойникам... Последнее это видение настолько четко, реально, что Михаил Михайлович торопливо расстегивает верхнюю пуговицу рубашки, открывает дверку ограды, ставит на скамейку сумку, достает из дупла ближнего корявого вяза веник - в такую минуту, он уже знает, нужно что-то делать, пусть даже бестолковое.

Подметать вообще-то нечего: несколько привядших листьев, два-три обломка веток, оброненных, должно быть, домовитыми грачами, да шлепок засохшей грязи на нижней опояске ограды - во время дождей поскреб, очищая обувь, либо неразумный малый, либо пьяный, либо дурак просто - больше некому... Михаил Михайлович кладет веник на место, в дупло, заходит внутрь ограды, садится на скамейку и, не глядя, достает из-под нее поллитровую банку для окурков. Закурив "Шипку", - то ли про себя, то ли вслух и чуть виновато говорит: