Давай перекусим, что ли? Принес я тут кой-чего.

Он расстилает газету, обмяв ее края по ширине скамейки, узким рядком раскладывает припасы: сочный ломоть буженины, тонко, по-магазинному нарезанный сыр, пузатенький, с поросячьим хвостиком огурец, пару помидоров. И в довершение - осторожно высвободив место - ставит в центре чекушку, граненую вместительную стопку. Движения у Михаила Михайловича неторопливые, экономные, до всего он дотрагивается будто на ощупь, как привык на ощупь же брать дерево, безошибочно чувствуя кончиками приплюснутых, по виду грубоватых пальцев любую шершавинку, любой скрытый сучок, перекрученное волокно.

- Ну, Марья Афанасьевна, - будем здоровы. Со свиданьем.

Выпив, Михаил Михайлович берет перочинный нож, собираясь рассечь алую глянцевую поверхность помидора, и, раздумав, разламывает его на две половины, кидает на зернистую мякоть щепоть соли.

- Помидоры ныне, Марья Афанасьевна, удались - диво-дивное, - вытерев мокрые от сока усы, хвалит он. - Ты глянь вон - лучше яблока, чуть не полкило в каждом. На базар зашел, аж глазам больно: красно эдак!

Ест Михаил Михайлович, как и все делает, обстоятельно, ковшом держа под куском ладонь и смахивая упавшие в нее крошки в рот - как теперь едят только пожилые, да и то лишь те из них, кого почтительному отношению к хлебу научили с младости. После второй стопки подчистую подбирает закуски, смачно хрустит огурцом, себя же и похваливая:

- Видала, как я - плотненько? Вроде и не пил...

А ведь помню, Марья Афанасьевна, помню, как ты сторожилась, когда я в субботу либо с получки посудину приносил! Хлопочешь, на стол собираешь, а глаза все одно такие... ровно беду какую ждешь. Так мы про то ни одного раза и не поговорили. Не успели... Ты помалкиваешь, не перечишь, как же хозяин! Я про себя посмеиваюсь. Дурочка ты моя, дурочка, - боялась, что сопьюсь, что ли? Зря боялась. Род у меня мастеровой, крепкий.

Дед и папаша, а они и про своих отцов и дедов сказывали, в праздники да после бани принять могли. Посерьезней меня - слабак я против них. А уж работать - все, начисто завязывали. Так что опасалась ты, Марья Афанасьевна, зря. Надо это иногда мужику почему-то. Хотя и твоя тут правда есть: много от него, от зелья, вреда.