Сначала-то вроде даже не понял. Эка, мол, невидаль - подшпаклюют, покрасят да на верхотуру поставят. Слыхала, Марья Афанасьевна?.. Ну, пришлось объяснить. Не переделаешь, мол, наряд не закрою. Пошли мы это с ним в едальню нашу - в столовую. Молчит, как сыч, на скуле желвачок покатывается. Как вот в уровне капелька ртутная: туда сюда. Я ему тут поподробней, почеловечней. Смотрел, говорю, Василий, как ты вчера доску для полки себе отделал - шлифовка! А нынче что наворотил? Что ж, мол, получается: для себя - руками, а когда для людей, для общества - те же руки другими концами вставляешь?

Тут у меня разговор был короткий: если так и дальше будешь - кантуйся в другую бригаду, в нашей это не заведено. Если не подумавши - давай потолкуем. Вот об чем. Парень ты молодой, на ноги встать охота побыстрей понимаю. Жениться собрался, расход ждет - тоже понимаю. Но тогда и сам на всю жизнь попомни: достаток рабочего человека - от нее же, от работы. А не от халтуры. Приучай себя сразу: какой бы пустяк ни делал - делай на совесть. Тогда и достаток придет, и уважение. Сам эту науку прошел точная наука, скажу тебе. Если ты настоящий рабочий человек, сам себе и мастером должен быть, и приемщиком, и ОТК. Так что, брови-то не ломай, желвачком не играй - не накаляйся попусту. Да спокойно, с толком компот вон свой пей - пища, она тоже внимания и уважения требует... Ничего стерпел, все как надо поправил. А тут премию дали - вовсе повеселел. Будет работник, Марья Афанасьевна, будет, - поверь уж мне, старому воробью!..

Михаил Михайлович машинально оглаживает затылок и шею - они почему-то горячие - и, поняв, оглядывается, жмурится: пробившись сквозь чащобу листьев, солнце словно в зеленую трубу - шпарит прямыми полуденными лучами. Нашло-таки! Михаил Михайлович отодвигается на край скамейки приятный холодок тут же касается шеи, стекает под влажный воротник рубашки - и смотрит на часы.

- Ого, - время-то, Марья Афанасьевна, - обедешнее!