Григорий ее останавливал, заступаясь за старика. Тетка Маня уходила и издали, не стерпев, говорила:

- Это ты жалеешь его. Всех нас, старых дураков, жалеешь,- и начинала плакать.

Любила она поплакать. А может, дело не в этом, просто - старость. Она смерти боялась. Часто заговаривала о ней, порою звала.

Каждый день перед вечером она приходила в соседский двор с долгим гостеванием.

- Мой уже ляг,- сообщала она. - Чаю попил, два яичка съел и улегся. А я не хочу в хату. Так на воле расхорошо.

На воле было хорошо. Рассеянный свет вечерний, тепло, покой. Старые женщины садились на скамейку, и начинался разговор. Немного новостей, а потом долгие рассказы о прошлом, о былом. Далекое детство, давно умершие матери, ушедшие дети, война и беды, малые радости...

- Как маму схоронили, так меня на хутор и увезли, к дяде. Папа перед смертью как чуял - продал дом и все поместье. Вот как сейчас помню, денег привез полмешка. Пять миллионов. Всякие там были. Привез, говорит: это тебе. А через полмесяца деньги поменялись. Я ими хату обклеивала.

Григорий сидел, слушал и слушал. Чужая жизнь развертывалась перед ним. Далекая, к нынешнему дню неприложимая. Но такая понятная жизнь. Он любил эти вечерние часы воспоминаний. Может быть, потому, что в сиротливом детстве некому было рассказать.

Разговор шел обо всем. Как раньше в поле работали. Как хлеб пекли.

- Содвинешь жар в загнетку, присыпешь. И так вот проверишь: мучки немного кинешь на под. Горит - значит, рано. А не горит - самое время. Подметешь хорошенько под и на капустные листья выкладываешь. Понастановишь...

Григорию все было интересно: как дрожжи варили на хмелинах, как опару готовили. Как ставили тесто для пшеничного хлеба, для ржаного. Видя его интерес, тетка Варя говорила с улыбкой:

- Да я тебе испеку. В такой-то печке, конечно, не выйдет. Но попытаем. У Кати хмелины есть, она говорила. Я заварю, и ты поглядишь. И опару. Мы, я помню, пили опару. Кислая такая, вкусная...