- Ах, это все равно... Я так благодарна вам. Пойдем.

Мы прошли через две комнаты, полупустые, беспорядочные, как после переезда или какого-то разгрома. Мне вдруг пришло в голову, что это странное приключение, может быть, проделка чья-нибудь или ловушка. В последней комнате сидела под окном худая девочка, равнодушно на меня поглядевшая.

- Аля, вот, Георгий Николаевич... ты знаешь?

Орленская обернулась ко мне.

- Простите, это моя дочь.

Девочка встала и серьезно, как взрослая, протянула мне руку.

- Аля, милая, теперь ты иди... ты устала, верно... ну ляг, милая.

Орленская поцеловала дочь и, заперев за ней дверь, тихо подошла ко мне.

- Вы понимаете... она не должна всего знать... Я сказала только, что вы его видели.

- Мария Дмитриевна, я ведь еще ничего не знаю, чем я могу вам служить.

Она села.

- Да, я помню... Я еще ничего не сказала... Не знаю только, все вам сказать... Ну, все равно. Вы должны понять. Видите, это было очень давно... тринадцать лет назад. Но я ему не изменила... он не понял...

Она вскочила и подняла руки.

- Знаете, я вас видела во сне. Я ведь с того дня все сны вижу... Вот, будто иду я по улице... по набережной, совсем пусто... а мне навстречу человек... это были вы... я вас сразу узнала сегодня. И голос ваш, и глаза. Вот, взяли меня за руку, а я вскрикнула... Вы наклонились и шепчете: "А я вас, барыня, к нему доведу"... Вот. Вы знаете Владимира Сергеевича?

- Нет.

- Как? Владимира Сергеевича Паскина?

- Нет, не знаю.

Она схватилась за голову.

- Что же это. Боже мой, Боже, что мне делать. Но я не ошиблась... я не могу ошибиться...

Я не понимал, где я и что это. Больная ли предо мной или умелая актриса? Но у меня болела голова и этот могучий желтый свет, казалось, застилал и вечер уже вчерашний, и нашу встречу. Я сказал, вероятно, довольно уныло: