Она упала на диван, вскрикивая и трясясь. Дверь тихо отворилась, и в комнату не спеша вошла та же девочка, совсем одетая и причесанная. Было видно, что она не ложилась.

- Мама, успокойся... ну, мама, перестань... перестань.

Она обернулась ко мне:

- Принесите... у меня на столе... флакончик... Я нашел и принес английскую соль.

- Ну, мама... перестань... вот... вот...

Мария Дмитриевна притихла.

- Я ничего, ничего... Зачем ты здесь? Иди спать, иди... так поздно...

Девочка вышла в соседнюю комнату и поманила меня за собой.

- Вы не волнуйте маму.

- Я ведь ничего не знал... Мария Дмитриевна больна?

Она покраснела и опустила глаза.

- Нет, мама здорова... совсем. Но, знаете, это так тяжело...

- Что?

- Я вам не могу объяснить,- она устало села на низкий табурет,- это очень долго. Но, пожалуйста, вы все сделайте, что мама скажет. Мне ведь мама не говорит... только я все знаю.

- Аля, иди спать, милая... Пойдите ко мне.

Орленская сидела в кресле уже спокойная и странно-красивая, с блестящими сухими глазами.

- Иди, иди,- она слабо улыбнулась.- Вот, простите... я такая слабая теперь... я вас утомляю. Вот, после этого вечера... когда Володя приехал... он исчез. То есть, кажется, три дня - я потом узнала - он был еще в городе... даже к приятелям заходил... И мне рассказывали, что он казался грустным... но спокойным. Только побледнел, будто, и осунулся... А потом уехал... и вот,- она опять начала вздрагивать и задыхаться,- вот... я с тех пор... ищу его...

Я с беспокойством поглядел на дверь и флакон с солью.

- Нет, это ничего,- она улыбнулась,- ничего. Но знаете, его нет нигде. Только он жив, я это так знаю... Я была во всем мире, кажется... в Японии, в Швеции... везде искала... но никто ничего не знает. Нигде... Ведь у Володи совсем нет родных.

Она замолчала.