- Но что же я могу сделать?

- Вы? Ах, я-то не знаю... Только, я думаю, что вы его найдете.

Мне, правда, стало жаль Орленскую. Где же найти человека, о котором я никогда не слышал, может быть, и мертвого давно. В это тусклое, серое утро мне все казалось далеким и невозможным.

Она растерянно повела рукой.

- Знаете... я думаю так. Вы не сердитесь, я вам мешать не буду... но я должна быть везде, где вы.

- Как?

- Да, я должна быть везде с вами, ходить за вами, скитаться, так и найду.

Я вдруг рассмеялся.

- Мария Дмитриевна, я завтра уезжаю... недели на две... Вам придется теперь же начать ваши странствования...

Я собирался в Шлиссельбург, оттуда в ладожские монастыри и в Финляндию.

Она вся заволновалась.

- Ах, видите, я поняла. Вы не сердитесь. Но я поеду. Я должна ехать.

Я обещал сказать по телефону час отплытия парохода.

III

Утро было светлое и холодное. Бледное на прозрачном, стеклянном небе солнце слабо золотило ленивую Неву.

Мария Дмитриевна уже сидела в каюте. Она была одета во все черное, бедно и просто, и казалась очень красивой все-таки, той осенней и "роковой" красотой, о которой любят говорить французские романы. Только глаза были тихие и грустные - совсем наши, будто русские лесные озера.

Я поклонился.

- Вы в Шлиссельбурге остановитесь?

- Да, я должен... Мне дал брат поручение на какую-то фабрику.

Мне показалось, что Орленская не хочет, чтобы я замечал ее, будто бы еду один. Но, видимо, это ей было трудно. Она беспокойно оглядывалась и теребила в руках платочек.

Я вышел на палубу. Было холодно и пустынно. От серых низких берегов несло дымом, и дальше, в полях, сырой осенней пылью. Уже недалеко от Шлиссельбурга Орленская опять спросила меня.

- Вы долго здесь пробудете?

- Нет, один день.

- А...

Она поглядела в круглое оконце и заговорила будто сама с собой: