Если бы мы читали Белинского, то нам, например, было бы ясно, что литература - это не "невинное и полезное занятие... для успеха в котором нужны только некоторая образованность и начитанность", что "творчество есть удел немногих избранных, а вовсе не всякого, кто только умеет читать и писать", и тогда мы, возможно, избежали бы того недуга, какой во времена Белинского только-только приобретал хронические черты. "Теперь же пишут и сапожники, и пирожники, и подьячие, и лакеи, и сидельцы... - в свое время подметил он, - словом, все, которые только умеют чертить на бумаге каракульки. Откуда набралась эта сволочь? Отчего она так расхрабрилась?" Отвечает на эти вопросы Белинский так: все дело в том, что, во-первых, за "каракульки" деньги платят, и они - самое доступное средство от бренности бытия, а во-вторых, "каракульки" у пирожников на поверку выходят ничуть не хуже, чем у "огромных авторитетов", и это, конечно, вводит людей в соблазн.

Если бы мы читали Белинского, у нас вряд ли затеялся спор о том, хорошо делают те писатели, которые строят свои тексты на основе синтаксиса районного значения, или нехорошо? Ибо Белинский очень давно ответил на этот вопрос: нехорошо, и объяснил, почему нехорошо: потому, что захолустный вокабуляр созидает не народность, а простонародность, и всякими "кабыть" и "мабуть" читателя за нос не проведешь, потому что литература - это не этнография, а литература.

Если бы мы читали Белинского, то давным-давно оставили бы глупую моду возводить в степень очернительства всякое изображение теневых сторон жизни, всякую художественную беду, всякого литературного негодяя. По этому поводу Белинский писал, что обвинять художника в том, что он оклеветал общество, выведя, положим, подлеца генерала, так же неумно, как осуждать мадонну Рафаэля на том основании, что женщинам свойственны еще и другие качества, кроме материнства, и утверждать, что посему Рафаэль женщину оболгал. Между тем у критиков присяжных и по склонности характера ничто не вызывало такого негодования, как именно нервный интерес русской литературы к несовершенствам человека и бытия. Критик "Москвитянина", например, сетовал: "Перебирая последние романы, изданные во Франции, с претензией на социальное значение, мы не находим ни одного, в котором бы выставлены были одни пороки и темные стороны общества..."