— Есть там кто-нибудь?

— Есть, товарищ Коротков! Будить вас не хотел, да вы велели. Лада ожеребилась! — ясно ответили из-за двери.

— Хорошо, великолепно, сейчас приду! Вы ступайте, я сейчас.

Отец вернулся в комнату уже с фонариком в руке. Женя сидел на кровати и щурил заспанные глаза.

— Пап, что? Кто это приходил?

— Ты спи, спи. Мне в конюшню надо, скоро вернусь.

— Пап, я с тобой, можно? — Женя торопливо натягивал штаны, фуфайку. — У Лады жеребёночек народился, да?

— Да, братец. Сил нет, посмотреть хочу. Ладно, идём вместе, после доспим.

Через десять минут отец с сыном, светя перед собой фонариком — ночь была без луны, без звёзд, — шагали к конюшням.

Женя знал: этого события, когда у известной на весь их завод кобылы Лады родится жеребёнок, ждали со дня на день. Отец накануне раза три наведывался вместе с Ильёй Ильичом, старшим зоотехником, в конюшню; смотрели на спокойно жующую овёс лошадь; велели ей настлать побольше соломы, хорошенько проветрить денник, не давать лишку пить. Отец даже сам выключил автопоилку, хотя Лада почему-то и не любила пить из неё; дежурные конюхи поили всегда из ведра.

[…]

Отца с Женей встретил Илья Ильич и незаметный в темноте пёс Тобик.

Вошли не спеша, без шума. Лошади-матки дремали стоя. Появление людей в необычное время их обеспокоило мало, голоса и запах были знакомые. Сосунков видно не было, те спали в соломе.

Лада стояла в последнем деннике. Сюда свет матового круглого фонаря доходил слабее. Лада была высокой, тёмно-коричневой масти, с прямой гибкой шеей, мощным крупом и тонкой породистой головой. Она тревожно оглянулась на Илью Ильича, зашедшего в денник и присевшего над лежавшим в соломе крошечным и всё равно крупным жеребёнком.

— Редкая масть. Очень редкая!.. — тихо сказал Илья Ильич.

Точно серебристое пятнышко, согнув непомерно длинные по туловищу ножки, лежал этот новорождённый. Мохнатая шёрстка на нём местами топорщилась и была ещё влажной — мать недавно вылизала его. Он и голову слегка откинул на солому — отдыхал, получивши жизнь. И Лада отдыхала. Мерно дыша, поднимались и опадали её крутые бока, вздрагивали упругие мускулы, поглядывали на сына грустно-заботливые глаза.