— Папа, — шёпотом, чтобы не обеспокоить Ладу, спросил Женя, — он ещё даже стоять не умеет?

Сергей Сергеевич не успел ответить. Как раз в эту минуту жеребёнок пошевелился, вытянулся всем своим коротким туловищем.

[…]

Шатаясь, всё крепче напрягая маленькое тело, подался он к матке. Илья Ильич осторожно подталкивал его. Жеребёнок сунулся Ладе под брюхо. И, поискав, переступив удобнее, задрожав от нетерпения, начал сосать!

На глазах случилось два чуда. Детёныш догадался: чтобы жить, надо встать и надо есть!

Держась обеими руками за дверь денника, Женя шептал, боясь расплакаться:

— Милый, милый, милый…

Хвост у малыша был особенно трогателен. Короткий, завитой, нескладный какой-то, но уже хвост. И гривка была, и чёлочка. А ещё он был чем-то неуловимо похож на светло-серого снежного Урагана. Не только мастью, но и формой тела, изгибом шеи, посадкой головы, ушей…

Когда Сергей Сергеевич с Женей возвращались из конюшни, отец сказал серьёзно:

— Что ж, теперь имя надо придумывать. Вот забота…

— Мама у него Лада, — волнуясь, быстро проговорил Женя. — У папы, мне конюх Федотыч говорил, буква «у» есть.

— Что это ты, Жукаран, лошадей в папы и мамы произвёл? — с неудовольствием, но без тени насмешки поправил сына Сергей Сергеевич. — Говори «мать», «отец».

— Хорошо. Значит, так… — Женя остановился, и фонарик в его руке, подрожав, лег на тёмную землю сияющим голубоватым лучом. — Мать у него Лада, отец с буквой «у». Папа, папа, пускай его назовут «Луч»! Знаешь, он же весь светится, как настоящий лучик! Пап, а?