- Это Женьки Вахотина конь, на него записан. Женька с нас голову снимет. Как же ты все-таки разрешил Антону ехать, если он ни черта не соображает? Сам бы съездил.
- Он просился очень. Я же не начальник, как я могу запретить? Если бы ты здесь был, ты бы и запрещал.
- Ну а теперь наш поход накрывается. Других коней же нет.
- Батыр еще есть, Бардак, Монгуш.
- Бардак не патрульный. Нам никто его не даст.
Рыжий конь ходил по яркой траве, его шерсть отблескивала на солнце. Иногда он мордой отгонял от подмышек слепней. Посередине морды, от лба до носа, проходила белая полоска. На лбу, где у лошадей волосы закручиваются, белое пятно расширялось. Это был лучший патрульный конь - он хорошо ходил и по камням, и по болоту, его тело было длинное, грудная клетка огромная.
Антону было труднее, чем мне. Он был напрямую виновен, а я - косвенно. Правда, потеря ружей добавляла мне вины, но все-таки... Антон улыбался, пожимал плечами и в который раз повторял:
- Я же не знал, я привык по мостику ходить.
Мы по очереди мочились на разорванную ногу Рахата, смазывали рану дегтем. Жевали какую-то траву и привязывали. Повязка слезала.
Приехал Женька Вахотин, делал вид, что относится ко всему спокойно. Трепал коня по шее и успокаивал то ли его, то ли себя. Ветеринар из Бирючи никак не появлялся, и мы проводили дни в ожидании.
Потом, на третий или четвертый день, приехала эта алтаечка - ветеринар, осмотрела начавшую желтеть рану и сказала забить коня на мясо.
- Давайте не сегодня, - попросил Женька, и мы прождали еще один день.
Димка Топляков, у которого мы жили, на самом деле только рад был, что лишний день у него на метеостанции пробудут гости. К вечеру он опять притащил свежей полевой клубники, сварил молодой, очень мелкой картошки и устроился на своем чурбачке послушать народ, а иногда и слово вставить.