- Он его ласкает, и зря. Скотина, которую жалеют при убое, и умирает-то тяжелее. Еслив хозяин сам режет, то жалеет - она и бьется дольше. - Димка чуть щурил один глаз и, опершись локтями в колени, глядел на свои сапоги. Получался очень опытный вид. - Он, Женька, тот год корову собрался колоть - вывел ее на берег, вставил ей в ухо ТТ свой и выстрелил. Она оглохла, конечно, и мычит так. Он - второй раз. Я шел мимо, говорю: Женя, говорю, дай я тебе покажу, как делается. Вынимаю нож из сапога, так раз, - и все. Говорю, что, мол, мучить ее пистолетом?
- Вы коня испортили, вы и стреляйте его, - сказал Эрик нам с Антоном. - Я не буду.
Назавтра Эрик встал мрачный и стал чистить свой карабин. Мрачный оттого, что, дескать, навешивают на него работу, которая только ему и по силам, остальные все - нюни. А что ему стоило дать мне карабин? Если б дал, то пришлось бы мне стрелять. Просто мы все немного выделывались друг перед другом.
Попили чай, а потом пошли к берегу. Женька сунул мне повод Рахата.
- Значит, я ждать буду за мысом на лодке. Как застрелите, я подъеду разделывать.
Я повел коня за Эриком, который с карабином уже спускался по дороге к озеру, а за нами плелся Антон. Конь по-прежнему почти не хромал, но ветеринарша сказала, что пошло заражение. У маленького ручейка Рахат остановился и стал пить, а мы смотрели на его морду. Он всю дорогу останавливался схватить лишний раз траву, и я не мог дернуть его за повод. Тогда я сказал грубым голосом Антону: "Веди сам", - и пошел впереди. А то все эти дни он как будто заискивал перед конем и перед нами.
Мы вышли на прибрежную гальку и пошли вдоль воды. Здесь коню было тяжелее идти, но все равно он шел красиво. Травы не было, поэтому он поднял голову и не отвлекался по дороге. Я поймал Эрикову собаку и, усевшись на камень, стал держать ее за шею, чтобы после выстрела она не стала рвать Рахата.