В это время по крутой тропинке от церкви спускается баба с ребенком на руках. Ребенок кричит, завернутый с головой в тряпки. Другой - девочка лет пяти - бежит рядом, хватаясь за платье. Лицо у бабы озабоченное и сердитое. Тюлин становится сразу как-то еще угрюмее и серьезнее.

- Баба идет, - говорит он мне, глядя в другую сторону.

- Ну! - говорит баба злобно, подходя вплоть к Тюлину и глядя на него презрительным и сердитым взглядом. Отношения, очевидно, определились уже давно: для меня ясно, что беспечный Тюлин и озабоченная, усталая баба с двумя детьми - две воюющие стороны.

- Чё еще нукаешь? Что тебе, бабе, нужно? - спрашивает Тюлин.

- Чё-ино, спрашиват еще... Лодку давай! Чай, через реку ходу-то нету мне, а то бы не стала с тобой, с путаником, и баять...

- Ну-ну! - с негодованием возражает перевозчик. - Что ты кака сильна пришла. Разговаривашь...

- А что мне не разговаривать! Залил шары-те... Чего только мир смотрит, пьяницы-те наши, давно бы тебя, негодя пьяного, с перевозу шугнуть надо. Давай, слышь, лодку-те!

- Лодку? Эвон парень тебя перемахнет... Иванко, а Иванко, слышь? Иванко-о!.. А вот я сейчас вицей его, подлеца, вытяну. Слышь, проходящий!..

Тюлин поворачивается ко мне.

- Ну-ко ты мне, проходящий, вицю дай, хар-ро-шую!

И он, с тяжелым усилием, делает вид, что хочет приподняться. Иванко мгновенно кидается в лодку и хватает весла.

- Две копейки с нее. Девку так! - командует Тюлин лениво и опять обращается ко мне:

- Беда моя: голову всеё разломило.

- Тю-ю-ли-ин! - стонет опять противоположный берег. - Перево-о-оз!..

- Тятька, а тятька! Паром кричат, вить, - говорит Иванко, у которого, очевидно, явилась надежда на освобождение от обязанности везти бабу.

- Слышу. Давно уж зеват, - спокойно подтверждает Тюлин. - Сговорись там. Может, еще и не надо ему... Может, еще и не поедет... Отчего бы такое голову ломит? - обращается он опять ко мне тоном самого трогательного доверия.