- Да как же, Кать, - шептала Надя, - а ежели помрет? Так даже доктора говорят - помереть может в этом состоянии...

- А пусть подыхает! - громко отвечала Катя.

- Слышь, дружочек, - между тем любопытствовала мать у больного человечка, все больше наглевшего под окном и уже собиравшегося запеть, - времени-то пол-одиннадцатого... Даже даст тебе Надя деньги, где ж ты достанешь ее, проклятую?

- А-а... - загадочно и пьяно ухмылялся Борька, чувствуя ломающееся вражеское сопротивление и свою близкую победу. - Тут и темнота ваша обнаруживается, мама, тут и отрыв ваш от современности очень даже ярко ощущается... Ведь всему городу домик тот известен, где до утра можно самогонку покупать. Вот люди! - весело изумлялся он. - Живут на свете, живут, а таких вещей не знают!

- Эх! - огорченно вздыхала мать. - Лечиться тебе надо, голубок сердешный, лечиться...

- А это уж наше добровольное дело, и ущемлять права граждан потребляющих не дозволяется! - отвечал Борька.

Надя выносила или - чаще - кидала ему рубль, и он, довольный, уходил.

- Калитку за собой закрой!,- сердито кричала ему вслед Надя.

- Еще как закрою, - прижав руки к груди от переполнявшей его признательности, отвечал он, не зная, как еще благодарить, и избыток чувств находил свое выражение в его обычном лексиконе: - Уж я так закрою ее, так закрою вашу трафалалуйную калитку, что она на туруруй зачурдадонится и никогда больше не откроется на трампапатуй!..

- Не ругайся, зараза пьяная! - кричала из окна Катя. - Пьянь паршивая, шляется, спать не дает.

- Прощеньица просимо! - по-шутовски кланялся Борька у калитки и уходил с желанным рублем в кармане.

Вот так и жили, работали, отпуска обычно проводили дома, с матерью, помогая ей по хозяйству, в саду, в огороде, сами чего требуется чинили в избе, умелы были на руку; и то сказать, недостатка в работе не было - постирать, поштопать, погладить, сготовить, посадить, вырастить, да мало ли найдется женщине дел, когда свое хозяйство? И не замечали как отпуска пролетали.