Только вот пьяный Борька повадился заходить - стоял под окнами, на бутылку клянчил, спать мешал, а Надька по мягкости сердечной иной раз и снисходила; снизойдет, бывало, даст рубль, Борька и уходит счастливый... Жила мать в домике своем деревянном, одноэтажном, на окраине Пензы, и после неудавшихся супружеских жизней дочери поселились у нее, а Надьке даже - такая вот непрактичная эта девка, прямо досада берет! - в голову не пришло оттягать половину Борькиной жилплощади, заброшенной и загаженной сейчас хуже конюшни, половину жилплощади, что по закону ей полагалась, и продать ее или еще как использовать в своих целях и в полное свое удовольствие... Так и жили у матери, две комнаты в избе имелись просторные, ну и огород, конечно, садик небольшой - вишни да яблоки. Одно плохо: вовсе уж на отшибе домик стоял, ближайшие соседи аж в трехстах шагах, кричи - не докричишься. Вот Борька гад и пользовался, придет, бывало, и заведет свою старую песню про то, что он непременно отдаст, сторицей вернет, он не какой-нибудь там шмаровоз-алкаш подзаборный, к нему уважение имеется среди приятелей, очень даже интеллигентного свойства людей; да так стоит, ноет, ноет, зараза, сил нет.

- Борька! - сердилась заспанная старуха - мать Кати и Нади. - Слышь, чичас в милицею позвоню. Брысь в момент отсюда!

- Позвони, мать, позвони, - жалостливо вздыхал Борька, - хочешь, монетку дам, двушечку, у тебя-то в избе небось телефон-автомат?.. - Он озабоченно искал по пустым карманам, хлопал себя по лбу. - Портмонет-то свой я дома оставил, в сейфе несгораемом. Придется тебе в милицию телеграмму отправлять...

- Борька-зараза! - слышался возмущенный голос Надьки. - Не смей над матерью, рвань такая, издеваться! Сейчас с Катькой выйдем - костей не соберешь.

- Вы бы лучше поднесли человечку, - снова настраивался на нытье Борька, человечек больной просит, а они... Ух, живоглоты!..

- Говорила тебе, - злилась Катя на сестру, - говорила: не давай ему ни копейки, потом не отвадишь, вот теперь радуйся...