Пантелеймон Сергеевич Романов

Родной язык

На длинной платформе вокзала колыхалось целое море голов, солдатских шинелей, со вскинутыми на плечи сундучками и мешками. Когда какой-нибудь солдатик в съехавшем набок картузе протискивался со своими мешками через толпу ближе к платформе, раздавались крики и ругань. Издали донесся свисток паровоза, и головы всех повернулись к подходившему поезду.

- Ну прямо невозможно стало ездить, - проговорила женщина в дорожной поддевке и теплом платке, - ругань везде такая, что сил нет.

- Привыкнешь, - сказал стоявший рядом с ней солдат с мешком и привязанным к нему чайником, недовольно покосившись на нее. Паровоз, обдав людей холодным паром и скрыв в нем на минуту платформу, пронесся мимо. Толпа загудела и, опираясь воронками у входов на площадки, полезла, не дав поезду остановиться.

- Дуй напрямик, господи благослови.

- Куда на человека прешь, я те благословлю, мать!..

Минут пять стоял сплошной гул, из которого только вырывались отрывистые хриплые крики:

- Ах, мать... Куда, мать...

Первым вскочил в вагон солдат с мешком и чайником, за ним женщина в платке, потом какой-то добродушный солдатик, который только улыбался, высовывал свой узелочек над головами вверху и покрикивал:

- Легче, легче, родимые... Все огузья оборвете... Несколько времени все стояли молча в тесноте.

- Ну, и развязались языки, - сказал добродушный солдатик, оглядывая полки и ища, куда пристроить свой узелок.

- Да уж всех родителей помянули.

- Без этого нельзя.

- А зачем ругаться-то, - сказала женщина, разматывая съехавший на глаза платок, - что тебя, за язык, что ли, тянули.

- А куда ж ты без ругани нынче сунешься, - отозвался, недовольно покосившись на нее, солдат с чайником, утирая рукавом шинели пот с лица, как после тяжелой работы, - тут, когда все горло продерешь, тогда только и преткнешься.