- Молитву бы сотворил, - заметила старушка с лавки.

- Молитву... Что ж, тебя оглоблей, скажем, в бок саданули или не хуже теперешнего сундуком в рыло заехали, ты и будешь молитву читать... - сказал какой-то угрюмый солдат от окна.

- Двинул матом как следует, вот и ладно.

- На что лучше.

- И все нехорошими словами,-сказала старушка, не обратив внимания на слова угрюмого солдата, - Заместо того чтобы перекреститься перед дорогой, он по-матерному.

- Это у нас заместо господи благослови идет, - сказал солдат с чайником.

- Вот, вот...

- Это, брат, для всего годится, - лошадь ли подогнать, в вагон ли пробиться - и везде тебя понимают.

- В лучшем виде.

- Как же, иной раз просишь честью: господа, дозвольте пройтись - ни черта, как уши свинцом залили. Потом как двинешь - сразу прочистится.

- Момент.

- Нешто можно без ругани, - сказал угрюмый солдат, - они уж природу кверху тормашками хотят перевернуть.

- А я вот на Кавказе служил, так там никак не ругаются, - сказал добродушный солдатик. Все некоторое время молчали.

- Что ж, они не люди, что ли?.. - спросил угрюмый солдат, недовольно покосившись от своего окна.

- По-ихнему не понимаешь ни черта, вот и не ругаются, - может, когда он с тобой говорит, он тебя матом почем зря кроет.

- Нет, это верно, иностранцы слабы насчет этого.

- Может, язык неподходящий?

- Да и язык: "ла фа-фа, та-фа", бормочет, и не разберешь, что он ругается, ежели языка не понимаешь.

- А тут ка-ак ахнешь, - сказал солдат с чайником, - мертвый очнется!

- Как же можно, - слова явственные.

- Ох, за эту войну понавострились, - сказал добродушный солдатик, покачав головой, - говорят, лучше нас нигде не ругаются, всех превзошли.

- Да уж насчет этого можем.

- Немцев мы учили по-нашему, так те прямо диву дались. Мы, говорят, далеко до вас не дошли.

- Когда ж им было, все пушки свои лили.