- И что, братец ты мой, сколько местностей я объехал на своем веку, везде своего брата узнаешь. Иной раз, бывало, встретишь какого-нибудь, думаешь иностранец: манжеты эти и все прочее, как полагается. А разговорился по душам или на башмак ему сапогом наступил, - глядишь, земляком оказался.

- Что уж, настоящее, природное, никакими манжетами не выживешь.

- Как же можно. А то рабочий у нас тут один из Америки приехал (тоже манжеты эти, ну, одним словом, все до точности), а как, говорит, на границе первое матерное слово услышал, так сердце и запрыгало, перекрестился даже.

- Родина-то, брат... Что там ни говори.

- Вот ты говоришь, что слова везде одни, -обратился добродушный солдатик к солдату с чайником. - Слова-то одни, а разговор везде по-разному идет. Саратовские, скажем, те все со злостью дуют, чтоб он тебя когда-нибудь от доброго сердца пульнул - ни за что. Все, как собака, - срыву. А орловские, к примеру, ни одного матерного слова не пустят без того, чтобы милачком тебя не обозвать али еще как.

- Душевный народ?

- Страсть... Вечерком сойдутся на завалинке, только и сльшишь, матюгом друг друга кроют. Ежели ты их не знаешь, подумаешь, что ругань идет, а они это для своего удовольствия. Когда по-приятельски потолковать сойдутся, других слов у них нету. И все так ласково, душевно.

- На Волге здоровы ругаться,- сказал солдат с чайником, - эх, здоровы.

- Там иначе нельзя: работа тяжелая, - сказал добродушный солдатик, - я тоже везде побывал, сразу могу отличить, из какой местности человек.

- Нехорошо, - сказала старушка с лавки.

- Что ж изделаешь-то, кабы можно было обойтись, никто б и не говорил.

- Это верно, - кабы нужды не было, и разговору бы не было.

Поезд остановился, в открывшуюся в конце коридора дверь ворвались какие-то крики, шум, возня...

- Что на дороге-то поставили, холуи косорылые... Принимай, в лепешку расшибу!

- И так пролезешь, не барин, - послышался сердитый бабий голос.