И из человеческого месива, где озлобленные лица, обдрипанные шинели, штыки, патронташи, подсумки и мокрые ветви загаженного людьми ельника сливались в одно оскаленное щетинистое лицо, неслось:

- За Амур! За Амур!

- Довольно!

- Ну, как вы попадете за Амур? - стараясь быть спокойным, говорил Челноков. - Через фронт нам не пройти - раз. Через Хорские болота и подавно не пройти. Остается Уссури. Как вы через нее переправитесь? Пароходов ведь нет...

- Вре-ошь! - кричали из толпы. - Омманываешь... Есть пароходы... А грузы на чем эвакулируют? Сволочь!

- Этот пароход вас не возьмет...

- Мы сами его возьмем...

- Он всегда и так перегружен...

- Разгру-узим... Вот невидаль, подумаешь!

- Так ведь не в этом суть, - не сдавался Челноков. - Ведь мы оголяем фронт. Из-за нашего ухода вся область пропадает...

- А что мы - сторожа? - надсаживался лохматый детина. - Чего вы приморцев не держали? Небось в тылу сидят, одеты и обуты... Одних штабов, как собак, расплодилось...

- Верно, Кирюха... В тылу... галифеи шириной в Амур распустили.

Масса не слушалась комиссара. Вчера, ругаясь с ним из-за продуктов, она еще чувствовала в нем силу и нехотя подчинялась ей. Это не было, как в прежние дни, сознательное уважение к старшему товарищу, а просто последние остатки робости перед начальством. Они проявлялись тем сильней, чем независимей, храбрей и строже держался начальник. Но сегодня это уже не помогало. Сегодня масса не боялась и ненавидела комиссара. Он являлся единственным препятствием на ее пути. Вопрос ясен. К чему этот разговор?