Витька взвился, будто его укололи. Он даже не стал разбираться, какие слова были сказаны. Одно то, что какая-то неизвестная Бурдюкова посмела говорить в таком снисходительном тоне об Эве, о его Эве, привело Витьку в ярость. Но… что поделаешь?! Не драться же с ней.

«Ну, погоди, — думал он, — погоди же! Я тебе покажу, ты у меня узнаешь, фифа! Свистеть-то я умею. Пусть из цирка выведут, но я тебе покажу «детский сад»!»

На следующий день вторым номером объявили Аллу Бурадо.

Витька сидел весь напружиненный, ершистый и ждал, когда же будет кор-де-парель.

Но на арене ничего не сооружали. Униформисты не тащили никакой аппаратуры. Только с колосников купола свисала толстая белая верёвка. Даже не верёвка, а канат. В Витькину руку толщиной.

А потом оркестр заиграл какую-то медленную и надрывную мелодию, и на манеж вышла Бурадо-Бурдюкова.

Она шла на высоченных каблуках, покачиваясь, как водоросль в воде… Подпрыгнула, ухватилась за канат и без всяких видимых усилий полезла по нему вверх. Длинная и тонкая, она обвилась как змея вокруг каната и начала выделывать фантастические штуки.

Казалось, что она ничего не весит. Казалось, стоит ей взяться за канат двумя пальцами — и этого достаточно, чтобы всё её большое тело горизонтально легло на воздух, как на перину. Свои трюки она делала как-то лениво, будто нехотя. И всё время сонно и снисходительно улыбалась.

И удивительно: из-за этих плавных движений, из-за этой странной заунывной музыки канат исчез, его никто не замечал. Бурадо висела в воздухе, как космонавт в невесомости. Это и был кор-де-парель.