В середине XIX века дискуссия о "дидактике" и "чистом искусстве" развела Гоголя и Пушкина по разные стороны "баррикады". Временами Розанов почти дословно вторит А. Дружинину, который писал: "Скажем нашу мысль без обиняков: наша текущая словесность изнурена, ослаблена своим сатирическим направлением. Против этого сатирического направления, к которому привело нас неумеренное подражание Гоголю, -- поэзия Пушкина может служить лучшим орудием" 19. Но основной смысл розановских разоблачений 90-х годов вовсе не лежит в возвращении к полемике сорокалетней давности. Розанову нужен не идеологический нейтралитет "чистого искусства", которое в лице А. Дружинина протестует против социально активного направления в литературе. Ему нужна культурно-социальная сила, которая бы смогла справиться с "вредным" направлением. И здесь его учителя из славянофильской школы оказались беспомощными. Они проявили "гнилой либерализм": они не только не выступили против Гоголя, но оказались в числе его друзей и страстных почитателей. Откуда такая близорукость? Розанов вынужден отметить, что "основные славянофилы" признавали "гениального, но извращенного Гоголя... самым великим деятелем в нашей литературе"20.

Он объясняет это тем, что Гоголь "отрицанием своим совпал с их отрицанием", хотя не уточняет мысли о совпадении отрицаний, ибо, очевидно, не верит в нее. Для него понятно, что славянофилы заблуждались: совпадение, если оно и было, было минутным и случайным. Неудовлетворенный позицией "основных славянофилов", Розанов ищет в партии ветвь, которая верна не Гоголю, а Пушкину, причем не Пушкину теоретиков "чистого искусства", а Пушкину -- автору "Возрождения", тяготеющему "к идеалам своего родного народа".