Розанов настолько развенчал роль Гоголя, что невольно приходит в голову сравнение с той социальной ролью, которую сам Гоголь отводил гомеровской "Одиссее" в русском переводе Жуковского. Гоголь ждал от перевода чуда, буквального преображения России. Но Гоголь только обещал чудо, в то время как Розанов писал о свершившемся чуде Гоголя, стало быть, выступая не как пророк, а очевидец. И этот очевидец без колебания сравнивает Гоголя не с кем иным, как с Александром Македонским: "Да Гоголь и есть Алекс Мак, -пишет Розанов. -- Так же велики и обширны завоевания"6.

Читатель, вспомнив о роли, отведенной Македонскому в "Ревизоре", истолкует розановские слова как иронию или даже издевку. Не будем спешить. В этих словах восхищение подавляет иронию. Но так восхищаются врагом. Подчеркивая могущество Гоголя и поражаясь обширностью его завоеваний, Розанов -- принципиально слабый человек (это его литературное амплуа, ср.: "Хочу ли я, чтобы очень распространялось мое учение? Нет. Вышло бы большое волнение, а я так люблю покой... и закат вечера, и тихий вечерний звон"7 -- преклоняется перед силой Гоголя, но не забывает выставить его завоевателем. Писатель как завоеватель -- фигура мало симпатичная. Завоевание подразумевает захват, насилие, больше того -надругательство. Как это согласовать с нравственной миссией писателя? -Несовместимые вещи. Зловещий образ. Розанов заключает, шепотом, в ухо читателю: "Ни один политик и ни один политический писатель в мире не произвел в "политике" так много, как Гоголь"8.

Кто еще так высоко ставил Гоголя?

Кто еще -- так низко?

Но что же скрывается за розановским отношением к Гоголю как к Александру Македонскому?

"Я сам прошел (в гимназии) путь ненависти к правительству... к лицам его, к принципам его...