- Кто приходит мыслить?

- Он, Великий-Салазкин.

- Вы хотите сказать, что это?..

- Ну конечно, неужели не узнали, что сам Великий-Салазкин? В шутку он говорит, что лечит здесь насморк шальными нейтронами, а на самом деле мыслит по вопросам мироздания.

- Хе, - сказал я, - пфе, ха-ха, подумаешь, между прочим, не он один по ночам мыслит и, задыхаясь в метелях полуденной пыли, врывается к богу, боится, что опоздал, плачет, целует ему жилистую руку, просит...

Выпалив все это одним духом, я уставился на целое будущее мое десятилетие в палестинские маргаритские таинственные глаза.

- Давайте уйдем отсюда!

- Но кто же будет поить людей?

- Жаждущий напьется сам.

Мы пошли к выходу, держась за Гладилина, объединяясь его переплетом, электризуя его и без того гальваническую прозу. В сумраке ничейного пространства из-за бетонного упора вышел Великий-Салазкин. Голова его лежала на левом плече, как у скрипача, а лицо было изменено трагической усмешкой пожилого Пьеро.

- Уводишь, начальник? - спросил он.

- Угадал, - ответил я, плотнее сжимая "Дым в глаза". Кумир не кумир, а девушка дороже. - Увожу насовсем.

- Не по делу выступаешь, - хрипло сказал Великий-Салазкин.

- А чего же вы держите ребенка по ночам в подземелье? - с неизвестно откуда взявшейся наглостью завелся я. - Неужели нельзя поставить автомат с водой? Вряд ли такую картину увидишь в Женеве, товарищ Великий-Салазкин.

- А теперь по делу выступаешь, младший научный сотрудник Китоусов, печально, но покровительственно проговорил легендарный ученый.

На следующий день в шестом тоннеле уже красовался пунцовый автомат Лосиноостровского сиропного завода, а Рита на ближайшее десятилетие заняла свое место на моей тахте среди книг, кассет и пластинок...

Ах, воскликнет в этом месте автор, как много я оставляю за бортом своего кораблика! Как много я не отразил!