Алексей Смирнов

Рувим, сын Рахили

Рувим, первенец мой!

ты - крепость моя и начаток силы моей,

верх достоинства и верх могущества.

Быт 49, 3

Лаван заступал дорогу. Держась нетвердой рукой за перила, Иаков собрался шагнуть, но тут из какой-то ниши, не распознанной в темноте, вынырнула приземистая, круглобрюхая фигура Лавана и встала на пути. Дядя много выпил и глупо хихикал, если можно назвать хихиканьем глухие, рокочущие, утробные звуки. Он подхватил Иакова под локоть и потянул к округлой каменной площадке, устроенной на один лестничный переход выше. Там было светлее. Пламя факела багрило и без того красную лысину Лавана, усыпанную дрожащими горошинами пота.

- Торопишься? - подмигнул Лаван. Он качнулся, попробовал рассмеяться громче, но закашлялся. От него пахло вином и луком пополам с неистребимым запахом скотного двора. - Торопишься... - ответил он сам себе, внезапно грустнея лицом. Глаза уставились в одну точку, нижняя губа чуть оттопырилась. Снизу доносился гул пиршества. Послышался звон - кто-то разбил кувшин - и пьяный гомон усилился. - Не спеши, мой мальчик, - продолжал Лаван. - Побудь с дядей... Куда тебе спешить? Или не терпится получить свое? Так здесь все твое, - и он описал мохнатой лапой преувеличенно широкую дугу. - Все, все, дорогой мой племянничек... А я зря не скажу. Я...

- Благодарю тебя, дядя, - отмахнулся Иаков, переминаясь. - Ты чересчур добр ко мне. Только я хочу всего лишь часть, и поскорее. - Лаван, посмеиваясь, снова качнулся сперва в одну, потом в другую сторону. - Ишь, ты! - и он сделал руками несколько шутовских пассов. - Какой горячий! - Он походил на укротителя строптивого скакуна, который крепко держит разыгравшегося коня и не подпускает слишком близко к себе. Иаков же был близок к умоисступлению - семь лет, показавшихся семью днями, все же оставались семью годами, и нынешним вечером никакое смирение, никакая кротость служения не могли не разрешиться внутренним взрывом.