В довершение пытки он, сидя за свадебным столом, так и не смог увидеть лицо Рахили. Старинный обычай не принимался замутненным рассудком, приводил в бешенство. Выпитое вино - много вина - не опьяняло, но лишь доводило до неистовства бушевавшее в мозгу пламя. Руки тряслись, готовые сорвать покрывало с лица невесты, неподвижно сидевшей рядом. Чаша следовала за чашей, проглоченное вино заедалось кушаньями, что брались пальцами без разбора, и сейчас Иаков не смог бы припомнить, съел ли он хоть что-то вообще. Гвалт, чад, копоть, лица и тела сливались в ненавистную мамалыгу, и он увязал в ней, тонул, сжигал понапрасну, пытаясь выбраться, драгоценные силы, накопленные для... и теперь - дядя! запоздалое щупальце однородной, приземленной массы, стремящейся вверх по лестнице с целью затормозить его восхождение к тесной каморке, что тонет во мраке в невысокой башенке - там давно уже дожидается его Рахиль.

- Пусти! - Иаков с несвойственной ему грубостью оттолкнул Лавана и одолел сразу несколько ступеней одним прыжком. Лаван остался стоять, где стоял, глядя ему вслед. Вскоре он хмыкнул и пошел назад к гостям. На ходу Лаван потирал руки, предвкушая продолжение праздника. Он был неподдельно, искренне счастлив.

* * *

На пороге каморки Иаков остановился и позвал:

- Рахиль!

Ни в дверях, ни в самой комнатке не нашлось факелов, не горели светильники. Не было видно и окон, Иаков очутился в царстве жаркого, душного мрака.

- Рахиль!

Древним чутьем он угадал незримое легкое движение и стал продвигаться на ощупь. Волей-неволей ему пришлось простереть руки вперед, и вскоре они наткнулись на вздрогнувшее плечо.

- Рахиль, это я, Иаков, это твой Иаков, не бойся меня, - пролепетал он, хотя сам испытывал чрезвычайный страх и не смел поверить в реальность происходившего. Плечо робко придвинулось ближе, тогда Иаков сжал его, не заботясь о силе сжатия; рука его, не отрываясь, спустилась ниже и нащупала влажную кисть, перебрала четки суставов и тонких косточек.