- Давно ты, Селиверстов, в ногах у меня не валялся, - сказал Бидон.

Милиционер покорно уселся за стол, достал из планшетки ручку, листок бумаги и застрочил. Когда дарственная была составлена по всей форме, Бидон выудил из кармана своего романтического пиджака печать под плексигласовым колпачком, хорошо на нее дыхнул и заверил бумагу глухим ударом, от которого зазвенело в буфете какое-то яственное стекло.

Вдруг из подпола донесся протяжный, как бы очень далекий голос:

- Эй, гражданин начальник! Скажи ты этой старой карге, чтобы она сворачивала свою самодеятельность; мочи нет с утра до вечера слушать белиберду!

- Молчи, Кулибин, - громко сказал Бидон.

С тем все четверо и ушли. Когда за ними со звуком закрылась дверь, старуха Красоткина отыскала под диваном печальные, точно утомленные глаза, приняла давешнюю картинную позу и завела:

- Наташа говорит... Вспомни, когда вы шли сражаться, вас не страшила смерть. Почему же нас ты хочешь заставить быть трусами? Разве страшно отдать жизнь за счастье родины? Добров говорит... Отдать жизнь... По-твоему, только в этом смысл героизма? Аграновский. Уважаемый старший товарищ, - иногда побеждают и мертвые. Добров в ответ... Да, но мне больше по душе, когда побеждают живые!..

Из подпола донесся тяжелый вздох.

4

В десятиместной палате для простонародья, где Яше Мугеру отвели койку, лежала интересная компания мужиков. Именно тут обретались: Александр Маленький, приятный толстячок с какой-то, призадумавшейся, что ли, физиономией, грузин Робинзон Папава, который без малейшего акцента говорил по-русски, и придурковатый молодой человек Ваня Сорокин, имевший странное обыкновение то и дело заводить какой-нибудь фантастический монолог. Все трое работали на строительстве целлюлозного комбината и попали в больницу по той причине, что в преддверии Октябрьских праздников отравились этиловым спиртом, который в палатке на улице Коммунаров выдавали за питьевой. Дело было в обеденный перерыв, однако начальство отказалось расценить как производственную травму этот несчастный случай, и, таким образом, бедняги хворали без сохранения содержания; разговор теперь, естественно, шел о том, что над рабочим людом по-прежнему измываются, как хотят.