Русские ж пишут открыто, протестуют веков пять к ряду, и Россия - огнедышащий вулкан человеческого протеста. Вулкан то тлеет, то извергается - и с той же неотвратимостью наш бунт метафизический, из тлевшего, извергает расплавленные взрывы крови да огня. Что было твердью - дрожит под ногами, ломается от цивилизационных, подобных тектоническим, сдвигов. Счастливый билет в Царство Божие возвращают тоже не один век. Возвращает его Курбский, открыто письмами обратившийся не иначе-то против помазанника Божьего на земле - и о том, о божественном праве и о "слезинке", Иван Грозный с Курбским уже вели свой спор. Карамазовский и вопрос, и разговор - суть русский, вневременной.

Поучения да слова о благодати, что полны были христианского смирения и тайны, в русской истории так скоро кончаются, как скоро обрушился закон. Закон - это "Cуд от Бога, а не от тебя". Братоубийство ж, всевластие русский человек однажды и уже навсегда осознал концом истории, Судом не от Бога. История кончилась, а, значит, должна быть начата другая. Нужны новые, другие основания жизни на земле. Другие законы. Другое все. Апокалиптические ожидания русского человека из средневековья вплоть до века нынешнего и человека нынешнего, суть одно - не ожидание конца света, а конец, обрыв истории.

"Некуда жить" - вот русский апокалипсис. И не грядущий, а давно в сознании человека наступивший. До нас многое не дошло, этого человеческого. Но именно дошедшее, чудом сохраненное указывает на то, что ж смерзлось в душе русского человека от ожидания. Дошедшие до нас русские письма все возникают, как человеческие голоса, из пустот не мирных времен, а самых трагических, как глас вопиющего в пустыне. Это всегда письма от жертвы к палачу. Обличение и покаяние ходят рядышком по русской крови, в письмах русских. Покаяние - то же обличение, но отнюдь не самого себя. Приносящий себя в жертву возвышается покаянием, ведь никогда покаянием не возвысится настоящий или будущий палач: "...