не хотел ведь я крови твоей видеть; но не дай мне Бог крови ни от руки твоей видеть, ни от повеления твоего..." Пафос открытости русского письма задан обращениями. Протопоп Аввакум, сидя в яме земляной, волен был обратиться и к Богу, и к Царю. В письмах же к царю Алексею Михайловичу частенько поминает он о том, сидя в яме, что молится за него, но само его письмо не есть молитва. Обратить всю ту же волю свою только в молитву, слышную только Богу, но не людям, и оказывается для русского человека невозможно. Даже о молитве, как о тайне, он откроет в письме, ведь и ощущает неведомую новую силу слов, какую обретают они, когда тайное становиться явным. Какую ж? Cамую великую! Писавший и обращавшийся к "чтущим и слыщущим", воплощал то о б щ е е, ради чего и жертвовал собой. Воплощался душой в своем народе.

Век просвещенных людей и философского бунта открылся "Философические письмами" Чаадаева и закрыт был письмом Белинского к Гоголю. Философская переписка породила в русских писателях осознание той ответственности, какой никто еще прежде не ощущал. Слово в России для писателя было уже почти свободным. Открытие слов будто б уж перестало быть тайной - и потому чуть не стало игрой. Человек, говоривший правду, не приносил себя в жертву. Явились "общественные вопросы" и ни для кого они не были тайной. Но начиналась эпоха, обагренная цареубийством... Открытое обращение к людям не делало Достоевского и Толстого писателями. Но если кто в России и совершал свой нравственный выбор в слове, то им был именно писатель.

Есть вредная глупость, заявляющая, будто б русский писатель приблизил конец истории. Ложь - что Толстой или ж Достоевский увлекли к бунту. Они увещевали своими обращениями от кровопролития и казней то правительство, то революционеров. Но их - и вот, где откровение - никто не слышал! Правительство казнило революционеров, революционеры казнили министров, градоначальников, искали смерти царей.