- Нет, к сожалению, думают везде, кроме нашего революционного круга.

- Вспомнила, однако, именно ты, хотя ты принадлежишь к "революционному кругу".

- Я, конечно, пошутила. Но Татьяну Михайловну я действительно не люблю и не понимаю, почему это надо скрывать? Как тебе должно быть давно известно, я вообще привыкла называть вещи своими именами.

- На вокзальном перроне можно и не говорить о твоей глубочайшей философии жизни.

- А в гостях у Ласточкиных я чувствую себя как свергнутый южно-американский диктатор, укрывшийся в чужом посольстве: может быть, хозяева мне и рады, а вернее, они желают, чтобы я поскорее уехала. Со всем тем, я ничего против них не имею. Дмитрий Анатольевич очень хороший человек, он в буржуазии белая ворона.

- То-то и есть, что ты всю буржуазию не любишь.

- Любить и не за что. Конечно, есть исключения. Дмитрий Анатольевич хоть понимает очень многое, он из лучших представителей своего класса и поэтому...

- Какой там класс! - сказал Рейхель, не дослушав.

- Да, да, знаю, никаких классов нет, и социологию вообще кто-то выдумал, а есть только биология, - сказала Люда пренебрежительно. - Но вот что, если тебе там будет приятно, то посиди в Монте-Карло несколько лишних дней. Я все-таки и сама поехала бы, если б не партийная работа. Так и скажи Дмитрию Анатольевичу, непременно скажи. Он наверное много мог бы рассказать о настроениях среди московских рабочих. Как это Татьяна Михайловна не заезжает на этот раз в Париж, к своему Ворту? - насмешливо спросила Людмила Ивановна. Она впрочем и сама, несмотря на скромные средства, одевалась недурно. Умела заказывать и покупать все недорого, сама, без парикмахера завивала волосы щипцами и "притиралась" (не принято было говорить: "красилась"). На ней и теперь с утра, был элегантный синий жакет с модной длинной расширявшейся книзу юбкой.