- Нет, ребятушки... не могу!

Старик остановился, скинул с себя веревку и опять сказал:

- Не могу, ребятушки...

Сначала он сел на траву возле придорожного куста, а потом лег и закрыл глаза.

- Чего, дедушка, развалился? - весело окликнул его Сашутка. - Садись, довезем!

Подошел Трифон. Молча поглядел он на отца, на переполненную тележку и, не зная, что делать, наклонился к Устинычу:

- Что лег-то? Может, дойдешь до деревни? Тележкуто без тебя осилим. Хоть сам-то иди!

Несколько минут простоял он молча над стариком, беспомощно опустив голову, потом прошептал:

- Экое дело какое!..

Подошли было бабы к Устинычу, и старуха, встревожась, начала было ныть и причитывать, но Трифон оглянулся и закричал на мать:

- Замолчи, что ль!

Старуха умолкла и тихо заплакала, а Трифон сморщился, закусил до боли губу и долго стоял неподвижно, отвернувшись в другую сторону.

Весь день простояли они на одном месте. Под Устиныча подстелили рогожи и армяки, чтоб ему было теплее, но он все дрожал и стучал зубами.

Развели костер.

"Неужто ночевать будем?" - думал Трифон и не знал, как быть и на что решиться.

Вся семья молча думала одну общую думу, и только Устиныч сквозь бред выговаривал иногда постороннее словечко, то кому-то жалуясь, что "способия" не дают, то кого-то браня и прогоняя:

- Мое место! Пошел ты! Говорят - мое!.. Убирайся...

Через минуту он приходил в себя и, глядя с тоской на Сашутку, говорил ему:

- Знать, милые, не дойду... Ничего не поделаешь...

Для вас старался... вас-то жалко... Думал, вам-то хорошо будет...

Он опять закрывал глаза и сердито вскрикивал:

- Мое место! Прочь пошел! Отойди!

И жутко становилось Сашутке от этого голоса, и тоскующее сердце его подсказывало, что дедушка отгоняет от себя смерть... Об этом же думали и другие.

От внезапного треска костра вздрагивал иногда даже Трифон. Все ежились, все приуныли...