Писарь. А если его охватит тоска, которая сильнее, чем два быка?
Слуга. Вы рассуждаете, как холостяк. А что может знать о мире холостяк, даже если он объехал весь мир...
Писарь. Хватит болтать, Килиан. Зевота берет.
Слуга. Ничего холостяк не знает о мире, ничего...
Писарь. Завтра я тебе отвечу.
Слуга. Никогда не поверю, чтобы барон мог вот так взять да и сделать, что ему в голову придет.
Писарь. Он чуть было в домашнем халате не уехал. Я ему об этом сказал. Верно, говорит, сейчас ведь зима, здесь всегда зима!
Слуга. Ну, это он преувеличил...
Писарь. Пошел переодеваться. Сказал, что хочет снова надеть куртку, которую носил в молодости...
Слуга. Что, что он хочет надеть?
Писарь. Куртку, которую носил в молодости. Потому так долго и возится, наверное, никак найти не может...
Слуга. Ничего не понимаю.
Писарь. Друг мой, есть вещи, которые происходят вовсе не для того, чтобы их понимали. И все-таки они происходят. Это называется безумием.
Слуга. Тсс, тихо!
Входит барон в куртке, которую он носил в
молодости.
Барон. Сани готовы?
Слуга. Разумеется, ваша милость.
Барон. Чемоданы погружены?
Слуга. Ваша милость приказали...
Барон. Килиан...
Слуга. Да?
Барон. Говори тихо. Чтобы никто не проснулся. Ночь ведь. Госпожа спит. И видит сны.
Слуга выносит чемоданы.
На чем мы остановились?
Писарь. "Супруге моей, в час отъезда, который нельзя отложить, ибо мне стала близкой мысль о краткости нашего бытия. Дорогая Эльвира, поскольку ты не знаешь, что мне все известно, и поскольку я в свою очередь не знаю, где ты витаешь в эту ночь, в то время как внешне ты почиваешь наверху, в нашей спальне, как все эти годы, - витаешь там, куда умчал тебя незнакомец, чье имя трижды слетело с твоих уст, я пишу тебе это письмо. Я оставлю его на столе, где ты найдешь его утром, если спустишься, как все эти годы, к завтраку, как будто ничего не случилось, и обнаружишь, что ты одна, о чем я искренне сожалею. В эту ночь, когда я стоял подле тебя, Эльвира, мне стал ведом женский голос, исполненный такой нежности, которой я никогда не знал..."