Сергей вошел в дежурку, полагая, что тотчас же все потянутся к его коробке - что, мол, там? Никто даже не обратил внимания на Сергея. Как всегда - спорили. Видели на улице молодого попа и теперь выясняли, сколько он получает. Больше других орал Витька Кибяков, рябой, бледный, с большими печальными глазами. Даже когда он надрывался и, между прочим, оскорблял всех, глаза оставались печальными и умными, точно они смотрели на самого Витьку - безнадежно грустно.

- Ты знаешь, что у него персональная "Волга"?! - кричал Рашпиль (Витьку звали "Рашпиль"), - У их, когда они еще учатся, стипендия сто пятьдесят рублей! Понял? Сти-пен-дия!

- У них есть персональные, верно, но не у молодых. Чего ты мне будешь говорить? Персональные - у этих... апостолов. Не у апостолов, а у этих... как их?..

- Понял? У апостолов - персональные "Волги"! Во, пень дремучий. Сам ты апостол!

- Сто пятьдесят стипендия! А сколько же тогда оклад?

- А ты что, думаешь, он тебе за так будет гонениям подвергаться? На! Пятьсот рублей хотел?

- Он должен быть верующим!

Сергей не хотел ввязываться в спор, хотя мог бы поспорить: пятьсот рублей молодому попу - это много. Но спорить сейчас об этом... Нет, Сергею охота было показать сапожки. Он достал их, стал разглядывать. Сейчас все заткнутся с этим попом... Замолкнут. Не замолкли. Посмотрели, и все. Один только протянул руку - покажи. Сергей дал сапожок. Шофер (незнакомый) поскрипел хромом, пощелкал железным ногтем по подошве... И полез грязной лапой в белоснежную, нежную... внутрь сапожка. Сергей отнял сапожок.

- Куда ты своим поршнем?

Шофер засмеялся.

- Кому это?

- Жене.

Тут только все замолкли.

- Кому? - спросил Рашпиль.

- Клавке.

- Ну-ка?..

Сапожок пошел по рукам; все тоже мяли голенище, щелкали по подошве... Внутрь лезть не решались. Только расшеперивали голенище и заглядывали в белый, пушистый мирок. Один даже дунул туда зачем-то. Сергей испытывал прежде незнакомую гордость.