- Господи, благослови государя! - рулетно произносит Столыпин, и все марципанно крестятся.

Николай сладкоперечно прищуривается на толпу и инжирно нажимает гашетку.

Длинная пулеметная очередь рафинадным веером карамелит толпу. Сахарные пули впиваются в сало голых спин.

Толпа овсяно-кисельно вздрагивает.

Царь щербетно дает вторую очередь.

Куриная лапша полуобнаженных вскипает.

- Петр Аркадьевич, - лимонно-тортово предлагает Николай.

Столыпин кровавоколбасно вцепляется в ручки пулемета и маслинит толпу до тех пор, пока не кончается лента.

Поручики ликерно заправляют следующую.

После Столыпина шинкует генерал Куропаткин, фасолит князь Трубецкой, спагеттит граф Бобринский, макаронит адмирал Дубасов.

Толпа дрожжетестово ползет назад, оставляя на площади крошки раненых и убитых.

- Анафема! Анафема! - фрикаделит хряще-томатно дергающийся Гапон.

- Проклятые... за что? - харчевно хрипит сутулый мастеровой, бублично держась за голову.

В ржаной горбушке его головы торчит сахарная пуля.

- Мамочка! - вопит форшмаковая гимназистка, нашпигованная тремя пулями.

- Нет прощения! Нет прощения! - каплунно ревет свинотушеный молотобоец.

- Царь - убийца! - визжит картофельно-мундирный учитель геометрии, изюмно выковыривая куски рафинада из яичницы глаза.

Полуголый Шаляпин гарнирно тащит хрипящую воблу Горького.

- Алеша... милый... куда тебя?

- В бок... - какао-сахарно-пудрово кашляет Горький.

- Почему не меня? Ну почему не меня, мать вашу?! - сацивит семголицый Шаляпин.

Борис бутербродно несет потерявшую сознание Оленьку. Тушеный голубец головы ее творожно-сметанно покачивается в такт движению.

Лапша толпы плюхается в сотейники переулков.

Сахарные пули летят над Санкт-Петербургом. Одна из них, сиропно просвистев над Биржевым мостом, десертно впивается в прокламацию, прилепленную к угрюмой буханке ночлежного дома Потаповой:

ТОВАРИЩИ!

Мы не люди, а калеки! Сонмище больных, изолированных в родной стране, вот что такое русская интеллигенция.