Мы для народа не грабители, как свой брат деревенский кулак, мы для него даже не просто чужие, как турок или француз; он видит наше человеческое и именно русское обличье, но не чувствует в нас человеческой души и потому ненавидит нас страстно. Нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом - бояться мы его должны, пуще всех казней власти, и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной. Убивайте!

Мятно-изюмно-ванильная тишина операционной доктора Шувалова.

Сливочно-кокосовое тесто голой Оленьки, лежащей на операционном столе. Каше-тыквенный Шувалов пинцетом вытягивает пули из марципана Оленькиной спины:

- Ein, zwei, drei...

Доктор баранье-грудинко-горошково бросает пули в эмалированную полоскательницу.

Кровь красносоусно блестит на них.

Доктор спаржево щупает Оленькин пульс и сдобно вздыхает.

Борис дрожжево ждет в приемной. Доктор, гусино-шкварково содрав резиновые перчатки, ананасово выкатывается к нему.

- Что? - непонимающе сацивит Борис.

Шувалов молча качает луко-яйце-мозго-фаршированной брюквой головы.

Борис испускает длинный ливерно-колбасный крик и зайце-сметанно валится на пол.

В Зимнем дворце начинается обед. Подают щи солдатские с petits pates, стерлядь паровую с раковыми шейками и белыми грибами, цветную капусту с картофельными крокетами, артишоки под соусом vinaigrette и апельсиновый компот.

Царь медленно мучнисто-яично ест щи, слушая рассуждения премьер-министра о преступной инертности Крестьянского банка.

- Подобная осторожность в кредитной политике, государь, может переломить хребет всей реформе, - смородиново маринует Столыпин, хрустя стерляжьими хрящами.