Но потом, в очередной четверг, когда к нему приезжали для общения домой, возле Курского вокзала, он сказал: "Толя, если вы твердо решили ехать, то поезжайте в Париж и, если вы друг Максимова, помогите ему по-другому делать журнал "Континент": он делает его очень резко, а вы человек мягкий, попробуйте хоть немного смягчить журнал..." Другой наказ был - попробовать примирить Максимова с Синявским.

- Вы ведь знали пол-Москвы?

- Очень многих. Потому что открытие для себя новых людей, общение вот что для нас в те годы было очень важным. Мой круг друзей в основном был из тех молодых тогда писателей, которые группировались вокруг ранней, катаевской "Юности": Аксенов, Окуджава, Евтушенко, Ахмадулина... Дружил с Робертом Рождественским - еще с литинститутских времен, когда вместе в волейбол играли. Близко дружили с актерами Таганки, "Современника": Высоцкий, Козаков, Табаков, Кваша.

- Что стало главной причиной отъезда?

- После письма в защиту Даниэля и Синявского я практически был лишен возможности печататься. Я был беспартийным, но ЦК тогда руководил всем на свете. И вызвал меня на ковер для разговора Альберт Андреич Беляев, позднее - о-очень большой демократ и главред "Советской культуры". Так вот он меня вызвал и сказал, что, поскольку каждая моя книга вызывает, мягко говоря, полемику, решено дать мне хороший совет: займитесь-ка вы переводами. Я на это ответил, что проблему, как мне жить, я решу как-нибудь без их вмешательства. Но согласился переводить какую-то бабу, классика башкирской литературы, при условии, что саму ее я никогда не увижу! Еще был какой-то казахский классик... Своими руками делать такую работу я не мог - диктовал перевод машинистке, и мы с ней при этом покатывались со смеху, настолько подстрочник был убогим.