- В Париже вы от недостатка общения не страдали?
- О каком одиночестве речь - я ведь приехал с женой и дочерью, перед нами был ворох проблем, как перед всеми переселенцами: жилье, работа... Сначала я приехал в Вену. Меня там встретил незнакомый человек, который сразу подарил журнал "Континент", где был напечатан мой рассказ, и сразу в аэропорту вручил конверт с тысячей марок. Согласитесь, это был хороший жест, Владимир Максимов (тогда мы были друзьями) сделал это как нельзя более кстати. На другой день этот же человек, представитель большого шпрингеровского издательства "Ульфштайн", заключил со мной договор на 20 тысяч марок - тот издательский договор оказался самым крупным в моей жизни.
- Помните свое первое задание на радио "Свобода"?
- Оно было замечательным. Сказали мне: вот вы приехали в Париж, так и расскажите о первых своих впечатлениях. А потом расскажете о хороших своих знакомых в Москве...
Потом из этих рассказов получилась книга, она вышла в Америке на английском в издательстве "Ардис" (на русском пока не существует).
- Как вы адаптировались?
- Уже по пути туда, в самолете, как только пересекли границу, сказал себе: забудь, что ты был в Москве известным писателем. Здесь ты никто, и ты должен работать...
Большую роль сыграл Владимир Максимов. Потом, года через четыре, мы с ним рассорились и уже не разговаривали никогда. А поначалу, в Париже, Максимов, с которым мы дружили еще в Москве, очень здорово мне помогал. Максимов мне сразу позвонил в Вену из Парижа и сказал: главное - не делай глупостей, не езжай в Америку, а иди во французское посольство, там на тебя заготовлены все документы...
Через какое-то время стали создавать в Париже культурный отдел "Свободы", туда перевели Галича, еще одного эмигранта - Литвинова, а я стал третьим.
Саша Галич был гениален и прекрасен, но для рутинной работы не годился - приходил на полдня, делал свои собственные передачи, но читать чужие рукописи не умел и не хотел... Делал себе получасовую передачу раз в неделю, причем делал ее абсолютно начисто, как по писаному (в отличие от нас, за которыми радистам приходилось чистить все наши "бэ" и "мэ"), и после обеда его в редакции уже никто никогда не видел...