— Столовая! Порцию кебаба! Да, на квартиру! Говорил он твердо, внушительно, с басовыми раскатами… Надев серую шинель, нахлобучив на голову желтую коверкотовую фуражку, председатель вышел из кабинета.

Дойти до дома было ему минутным делом — пересек улицу, толкнул калитку. Вода, невидимая в темноте, журчала, струясь по узкому арыку. Пахло влажной землею с только что политых грядок. Окинув рассеянным взглядом огород — и садик, Субхан-вердизаде негромко позвал:

— Кеса! Кеса! (Кеса — безбородый — ред.)

Никто не отозвался. Дом стоял одинокий, молчаливый. Пожав плечами, председатель вошел через террасу в комнату, разделся- швырнул шинель на диван, полистал стоя книги, разбросанные по письменному столу.

Вскоре осторожно постучали в дверь.

В комнату, почтительно согнувшись, вошел председатель рай-потребсоюза Бесират Нейматуллаев. Улыбался он по обычному сладенько, показывая крупные прокуренные зубы.

— Товарищ Гашем, разрешите ей войти?.

— Кому? — Субханвердизаде неизвестно для чего сделал вид, что не понял Нейматуллаева.

— Ей, Матан, товарищ Гашем. Нашей официантке.

— А-а-а… Прошу пожаловать, Матан-ханум.

Матан была статной, пышнотелой, с густыми вьющимися каштановыми волосами; круглый, прикрытый салфеткой поднос, она прочно держала сильными руками.

При ее появлении на лице Субханвердизаде появилось суровое выражение.

Официантке было разрешено лишь донести поднос до обеденного стола в соседней комнате — расставлял судки, кастрюли со всевозможными яствами сам Нейматуллаев. Улыбка, полная преданности, так и порхала по его лицу. Две бутылки коньяку, вытащенные им из брючных карманов, были торжественно поставлены в самом центре стола.

— Не будет ли еще каких-либо приказаний? Я пошлю Матан, мигом слетает!