Субханвердизаде продолжал хмуриться.

— Это ты о чем, Бесират?

— Все, что только пожелает Гашем-гага (Гага — брат, братец — ред.), будет принесено незамедлительно! — И Нейматуллаев поклонился.

— А-а-а… Нет, спасибо. Сколько с меня? — Председатель зашарил по карманам.

— Помилуйте! — Бесират в смущении развел руками. — Валлах (Валлах клянусь аллахом — ред.), да мы в вечном долгу перед таким эмиром! (Эмир — в данном случае высокопоставленный человек — ред.) — Он подобострастно осклабился.

— Ладно, ладно, в таком случае завтра рассчитаюсь. Нейматуллаев сделал знак девушке, и оба они поспешно удалились, непрерывно оборачиваясь и отвешивая поклоны.

Высокие окна были изнутри закрыты ставнями. Сгустившееся в просторном доме молчание душило Субханвердизаде. Даже маятник стенных часов застыл в неподвижности. Тусклый свет лампы бросал слабые отблески на зеленоватые обои. Сегодня все раздражало Гашема. Заметив серый слой пыли на спинках стульев, он глубоко вздохнул, одну за другой расстегнул пуговицы гимнастерки, снял широкий кожаный пояс.

Даже аромат свежего сочного шашлыка, ударивший в нос, едва он приподнял крышку, не утешил его, как в былые вечера. Обмакнув кусочек дымящегося мяса, в наршараб (Наршараб — соус к шашлыку — ред.), он положил его в рот, пососал, пожевал… Тоска не проходила — сердце будто в тиски зажало.

Из старенького потертого шкафа достал две рюмки, наполнил их коньяком янтарная капелька скатилась по стеклу, упала на скатерть.

— За твое здоровье, детка Сачлы! — сказал Субханвердизаде, сдвигая рюмки, чокаясь, и ему показалось, что длиннокосая голубоглазая девушка, от смущения не зная, куда глаза девать, приняла рюмку, пригубила. От стыда она опустила голову, а взволнованный Субханвердизаде продолжал растроганно:

— Я так счастлив, что ты здесь, со мною.

И опрокинул рюмку: тотчас горячая волна залила грудь, затуманила глаза.