Не хотелось старосте сказывать на своих, да с Василием у них давно вражда шла.

- Василий, - говорит, - пуще всех ругает.

- Да что говорит-то? Ты сказывай.

- Да и сказать страшно. Не миновать, - говорит, - ему беспокаянной смерти.

- Ай, молодец, - говорит. - Что ж он зевает-то, не убивает? Видно, руки не доходят? Ладно, - говорит, - Васька, посчитаемся мы с тобой. Ну, а Тишка-собака, тоже, я чай?

- Да все худо говорят.

- Да что говорят-то?

- Да повторять-то гнусно.

- Да что гнусно-то? Ты не робей сказывать.

- Да говорят, чтоб у него пузо лопнуло и утроба вытекла.

Обрадовался Михаил Семеныч, захохотал даже.

- Посмотрим, у кого прежде вытекет. Это кто же? Тишка?

- Да никто доброго не сказал, все ругают, все грозятся.

- Ну, а Петрушка Михеев что? что он говорит? Тоже, говняк, ругается, я чай?

- Нет, Михайло Семеныч, Петра не ругается.

- Что ж он?

- Да он из всех мужиков один ничего не говорил. И мудреный он мужик! Подивился я на него, Михаил Семеныч! e45

- А что?

- Да что он сделал! И все мужики дивятся.

- Да что сделал-то?

- Да уж чудно очень. Стал я подъезжать к нему. Он на косой десятине у Туркина верха пашет. Стал я подъезжать к нему, слышу - поет кто-то, выводит тонко, хорошо так, а на сохе промеж обжей что-то светится.

- Ну?

- Светится, ровно огонек. Подъехал ближе, смотрю - свечка восковая пятикопеечная приклеена к распорке и горит, и ветром не задувает. А он в новой рубахе ходит, пашет и поет стихи воскресные. И заворачивает и отряхает, а свечка не тухнет. Отряхнул он при мне, переложил палицу, завел соху, все свечка горит, не тухнет!

- А сказал что?

- Да ничего не сказал. Только увидал меня, похристосовался и запел опять.

- Что же, говорил ты с ним?

- Я не говорил, а подошли тут мужики, стали ему смеяться: вон, говорят, Михеич ввек греха не отмолит, что он на святой пахал.