Я поднимался на пустынные равнины яйл - горных пастбищ - и вспоминал весенний Крым. Той весной я приехал сюда после школьных каникул, и оттого Крым был пуст. Тогда мне не встретился ни один человек наверху, и это было хорошо. Я спал у ручного огня и был спокоен той весной. Мысли об одиночестве тоже занимали меня, когда я доходил до края яйлы. Нехитрый мой ночлег обустраивался быстро, а до сна было еще далеко. Лежа под перевернутой чашкой неба, я перебирал все то, что не успел в жизни. Сколько я ни искал сейчас прежних стоянок - я не нашел ничего. И это было правильно. Когда б обнаружились приметы прошлых ночевок, одиночество безжалостно сдавило бы мое сердце. А теперь можно было вспоминать другие горы, то, как мы шли вдоль мутной реки, а у меня за плечами болтался уже не рюкзак с альпснаряжением, а мешок с рацией и запасными рожками к автомату. Такие воспоминания хотелось отогнать, но в моем одиночестве они приходили снова. Я добрался до Коктебеля и начал искать свою знакомую, обещавшую устроить меня на постой. Однако я не понравился хозяину, и он отказал мне. Мысль о том, что сейчас нужно ходить по домам и спрашивать комнату, была отвратительна. Так и вышло - всюду мне отказывали. Не было места на одного. Двоим или троим устроиться проще, а для одного комнат не строят, они невыгодны. Одному устроиться трудно, и это опять имеет какой-то двойной смысл. Я спустился на пляж и начал думать дальше, греясь на солнце и от грусти не боясь обгореть. Море ворочало свою соленую воду, и ходили задумчиво по пляжу голые женщины. Было их много, и от нечего делать я рассматривал их загорелые груди упругие, круглые, отвислые, остроконечные, плоские... Рядом со мной сидела женщина в нижней части бикини, и я с удивлением обнаружил, как мало она отличается от мужчины. Было непонятно, что я вижу - сильные мужские мышцы или маленькую женскую грудь. А в стороне сидели еще две - очень красивые, как мне казалось: можно было бы, наверное, найти в них, в этих женщинах, какие-нибудь недостатки, но мне этого совсем не хотелось.