Вот и грустил император в 1917-м под арестом в Царском Селе, и только и было у него дел - ухаживать за садиком. Это он умел, а еще умел отлично колоть дрова. Из Царского отправился в ссылку в Тобольск, из Тобольска - в Екатеринбург, там и был расстрелян. И останки продолжали маяться - останки бензином обливали, сжигали, тайно закапывали, спустя время откапывали снова - для опознания.
А ведь был прекрасным человеком - вежливым, сдержанным, образованным, послов всех государств приводил в умиление. Красив был.
И чувством ответственности обладал огромным, поистине императорским.
И надо же, прильнул к его судьбе некто Нелепин - Льву Давыдовичу, что ли, имел в виду перебежать дорогу? Лев Давыдович Троцкий страстно мечтал судить императора, никак не мог простить Свердлову, что тот успел первым, оказался ближе к Владимиру Ильичу.
Гуманитарий Нелепин вовсе не собирался кого бы то ни было расстреливать, упаси Бог! - уж лучше самого себя! Он хотел для истории, для нынешней перестроечной России извлечь какой-то опыт - не получилось. Он, конечно, не по-императорски, а тоже маялся: почему же Россия и ее власть никогда не совпадают, зато всегда это что-то разное, друг другу противоречащее?
Чем больше он пытался в вопрос вникнуть, тем меньше его понимал, а вот императорскую судьбу он должен был куда-никуда пристроить.
Если на то пошло, Николай Второй был Нелепину симпатичнее всех других: красив, по-императорски скромен, семьянин от души, а не в порядке законодательства и официальной порядочности. И вот еще - регалии к нему шли.
Нелепин всякого рода регалии - погоны, эполеты, аксельбанты, еще как там они называются, все эти побрякушки, - не любил, не понимал их значения, но на груди и плечах императора они свое значение приобретали.