Следом за этой лавкой, на самом перекрестке, располагался еще магазинчик одежды; на распахнутой его двери, изнутри, красовался то ли рекламный плакат, то ли календарь с изображением известной личности, в коей без труда можно было узнать бывшего соотечественника, эмигранта-танцовщика. Позировал тот вполне профессионально, охотно демонстрируя свой безупречный силуэт в восхитительном плаще, не менее восхитительное кашне, а также азиатский разрез глаз, высокие скулы, длинную угольно-черную челку и, разумеется, знаменитую змеиную улыбку... В общем, внешность из разряда тех, что всегда ее привораживали: когда самая рафинированная европейскость оттеняется чертами восточными, точнее - дальневосточными или юговосточными. Таков же был, кстати, и последний возмутитель ее спокойствия, тот самый, из газеты, кого бабка-кореянка (которую, впрочем, он и в глаза не видал, умерла еще до его появления) наградила этим тонким, "цоевским" намеком на происхождение. Тут же вспомнилась и Машкина байка о балетном принце с календаря: как якобы одна ее знакомая тетка, искусствоведка, большая коллекционерка знаменитых мужичков, всю жизнь твердила, как мечтает провести с ним времечко, и как сумела-таки, когда выезжать стало просто, осуществить в Париже свое намерение.