— Ничего… Вот тогда вместо нанки-то и принакроемся атласом да бархатом, хе-хе-е… А особенного ничего не произойдет!

— Ну, Петр Никитич, если ты теперича все это в сущую правду говоришь, — с особенною торжественностью в голосе начал Харитон Игнатьевич, вставши с сундука, — то вот тебе угодник божий Никола в свидетели, по гроб жизни буду тебе первый слуга и друг. Проси, чего ты от меня хочешь, без слова отдам. Проси, чего тебе только надоть, заикнись!

— Мне ничего пока не нужно.

— Денег тебе надо?

— Не нужно.

— Ты заикнись, заикнись, говорю тебе, попроси. Есть ведь у меня деньги-то, слава тебе господи, не оскудел я… Я ведь это даве только попытать тебя хотел, говорил, что ни гроша нет. Я ведь простой человек, сам ты знаешь, последнее отдам! Да что ж это мы всухомятку речь-то ведем, прости господи. Дарья! — подойдя к двери, крикнул он. — Запеки-ко нам селяночку с груздочками, авось до утра-то и не замрем, — притворив дверь и снова присаживаясь к столу, произнес он. — Одного я только в толк не возьму, друг ты мой сердечный, — снова тоскливо и нараспев начал он: — сам же ты сказал, что озеро если и обратят в оброчную статью, то все-таки сдадут его в аренду крестьянам, а постороннего человека и коснуться к нему не допустят. Так как же ты наградить-то меня им хочешь, а-а?

— Уж это мое дело; будь в покое…

— Разве, может, у тебя на примете закон этакой есть, а? — полюбопытствовал Харитон Игнатьевич, будто не расслышав его ответа.

— Нет!

— В толк не возьму, как ты это сорудуешь?

— Прежде время тебе и знать не нужно; или сомненье-то мучит тебя, а?

— Томит! Чудно как-то кажется! И верный ты человек, знаю, что зря слова не вымолвишь, а все — нет-нет, и засосет под сердцем-то, словно червь какой! Вот я было обрадовался словам-то твоим, а теперь сызнова тоскливо стало. Не верится! — грустным, разбитым голосом говорил он.