Она была босиком. Миниатюрные ступни. Похожая на китаянку, она оказалась учительницей русской литературы. "А вы, я знаю: журналист из Москвы. Надолго к нам?" - "Завтра улетаю". - "Так быстро? Жаль. Не узнаете, как живет здесь молодежь". - "А как она живет?" - "А так, как лично я не могу", - обращала выразительные свои глаза Гульбарг (но можно Гуля) на стену, за которой ухала, оказывается, не только библиотекарь Зина, проваливаясь под напором проходчика Аслама, но и еще две пары на панцирных сетках. "Уж лучше, сказала Гуля, - заниматься онанизмом". Стилист, он был шокирован не только откровенностью. Конечно: сексологию мы изучали не по Фрейду; все же словесница должна бы знать, что в девичьем ее случае уединенная активность к ветхозаветному Онану и богоборческим его извержениям отношения не имеет. "Мастурбацией, - поправил он, не акцентируя. - А на отдельную квартиру есть надежды?" - "Ха! К климаксу, возможно, и дадут... Но и отдельная проблему не решит". - "А что решит?" - "Не знаю, - сказала Гуля, вынимая из шкафчика бутылку узбекского портвейна. - Немного нежности, быть может?"

Через час у себя в номере Александр отмывал ее кровь, надеясь, что не девичью. Зеркало, в которое он избегал смотреть, отражало его насупленное лицо. Конечно: какое дело нам до радостей и бедствий человеческих? нам, странствующим по казенной надобности? И все же было нехорошо. Паршиво. А Душанбинской фабрики "Памир" и вовсе гнусен. Отбросив окурок, зашипевший в раковине, он влез в ванну и опустился по горло. Даже нетронутое солнцем тело его как-то посмуглело, а уж руки - черны были по локоть.

Стройка грохотала по ночам, и по привычке заснул он в ванной, где было тише. Прямо на эмалированном дне.

В семь утра на главной площади, где между плитами росла трава, а бетонные чаши цветочных клумб были превращены в гигантские пепельницы, Александр поднялся в автобус и страстно попросил Аллаха, чтоб тормоза не отказали на перевале с названием, в котором слышалось ему нечто гулаговское: Чермозак.