Потом князь Гальцин сел к фортепьянам и славно спел цыганскую песенку. Праскухин, хотя никто не просил его, стал вторить, и так хорошо, что его уж просили вторить, чему он был очень доволен.

Человек вошел с чаем со сливками и крендельками на серебряном подносе.

- Подай князю,- сказал Калугин.

- А ведь странно подумать, - сказал Гальцин, взяв стакан и отходя к окну,что мы здесь в осажденном городе: фортаплясы, чай со сливками, квартира такая, что я, право, желал бы такую иметь в Петербурге.

- Да уж ежели бы еще этого не было,- сказал всем недовольный старый подполковник,- просто было бы невыносимо это постоянное ожидание чего-то... видеть, как каждый день бьют, бьют - и все нет конца, ежели при этом бы жить в грязи и не было бы удобств.

- А как же наши пехотные офицеры,- сказал Калугин,-которые живут на бастионах с солдатами, в блиндаже и едят солдатский борщ,- как им-то?

- Вот этого я не понимаю и, признаюсь, не могу верить,- сказал Гальцин, чтобы люди в грязном белье, во вшах и с неумытыми руками могли бы быть храбры. Этак, знаешь, cette belle bravoure de gentilhomme [этой прекрасной храбрости дворянина (франц.).],- нe может быть.

- Да они и не понимают этой храбрости,- сказал Праскухин.

- Ну что ты говоришь пустяки,- сердито перебил Калугин,-уж я видел их здесь больше тебя и всегда и везде скажу, что наши пехотные офицеры хоть, правда, во вшах и по десять дней белья не переменяют, а это герои, удивительные люди.

В это время в комнату вошел пехотный офицер.

- Я... мне приказано... я могу ли явиться к ген... к его превосходительст 1000 ву от генерала NN.? - спросил он, робея и кланяясь.

Калугин встал, но, не отвечая на поклон офицера, с оскорбительной учтивостью и натянутой официальной улыбкой спросил офицера, не угодно ли им подождать, и, не попросив его сесть и не обращая на него больше внимания, повернулся к Гальцину и заговорил по-французски, так что бедный офицер, оставшись посередине комнаты, решительно но знал, что делать с своей персоной и руками без перчаток, которые висели перед ним.