Прошло немного времени; Гершанович еще не успел отдохнуть, но всей камере уже велели выходить. Гершанович этого ожидал; он знал по первому разу, что немцы долго не содержат назначенных к смерти, чтобы не кормить их и не поить и вообще не думать о них, тратя напрасно размышление.

Второй раз в жизни опускался Гершанович по тем же темным каменным ступеням на смерть в подземелье. Он не узнал среди своих товарищей, шедших с ним на гибель, ни одного знакомого лица, и по их словам он догадался, что этих людей недавно привезли из Польши.

Ефрейтор сосчитал восемь человек, и в их числе Гершановича, шедшего вторым, а прочих оставил на лестнице.

В подвале светил робкий свет одинокой свечи, и возле света стоял тот офицер, который допрашивал Гершановича. Офицер, любитель оружия, рассматривал какую-то укороченную винтовку. "Все выгадывают на пользе, экономике, - рассудил Гершанович. - А нам экономить нельзя, пусть две пули на каждого немца придется, и то будет доход!"

Ефрейтор начал устанавливать заключенных в затылок.

- Я седьмой! - загодя напомнил Гершанович.

- Первым не хочешь умирать? - спросил ефрейтор. - Перехитрить нас хочешь? Умирай седьмым, по льготе, положи себе кирпич под ноги, у тебя роста не хватает.

Гершанович положил кирпич под ноги и встал на свое смертное место. Он посмотрел на восьмого, последнего человека - перед ним была лысина старика, покрытая пухом младенчества.

"Будет смерть, - сообразил Осип Гершанович. - А что такое? Здесь я жил неплохо; на тот свет попаду - и там буду стараться быть, и там мне будет хорошо, и детей своих увижу. А если ничего там нет, так, значит, я буду как мои мертвые дети, наравне с ними, - и это будет тоже хорошо и справедливо: зачем я живой, раз в земле мое убитое сердце?"