"А мы-то надеялись, что придет твой черед, и ты еще покажешь всем, на что способен, и мы воспрянем с тобой! А ты исподтишка, с низменными умыслами! Лишь гримасы твои видим, желчные слова твои слышим! И то тебе не нравится, и это!.."

А может, никаких упреков, если узнают? Расул - такой, как сейчас, им был бы понятен, и даже зависть,- пока можешь-де, бери, чтоб потом было что вспомнить и не жалеть.

Но жизнелюбивая зависть к удачливому тех, для кого все земное меркнет перед страстью - и долг, и чиновное тщеславие, и признание, требующее жертв (?), ибо она, эта страсть, и есть конечная цель, или, как говорит его свояк Хансултанов (может, Аскер Никбин? неужто и Махмуд?? - много у него свояков...), волшебная пристань, куда в нетерпении стремительно причаливает твой челн (при соблюдении, разумеется, строжайшей тайны и этики, чтоб не дразнить ни низы, ни верхи), заглушается упреками, и они больно бьют Расула, ибо мечты земляков, еще недавно реальные, что именно он вытащит их из безвестности, способны, не питаемые надеждой, исчезнуть, уступая место недовольству и ропоту.

И самый ощутимый удар - что стал чужим, оторвался от родной почвы, предал отчий край: не понят там, где застрял, исторгнут теми, кто с чего-то озлоблен, и вспыхивают временами надежды, что Расул рано или поздно ЯВИТСЯ.

"А говоришь еще на нашем? - спросил его как-то земляк, прибыв в его чужбину.- Да? Быть не может!.. А то,- предложил всерьез,- могу тебе учителя порекомендовать..."

Ведь прав - забылось и то, что знал: только на рынке, куда затащит иногда Лейла и где торгуют вечно небритые земляки (а цены!!), и заговорит; а дома, да и прежде, когда жили на родине,- ведь не на своем, или смесь: мол, а почем в родном краю эта налитая медовым соком хурма? пробудить патриотизм в широченной кепке? а на кончике языка: "Знаешь ли, кто я?" - будто помнит кто Расула! и в ушах лепет племянника Лейлы, сына старшей ее сестры, какое-то мудреное у него имя: